Истинная красота идёт изнутри — он ненавидел эти слова, потому что они были самой большой ложью, с которой ему довелось столкнуться в жизни. Он умел обращаться со словами, жонглировать ими, как мало кто другой. Он помогал людям, придавал им мужества, учил заглядывать в собственные сердца. Но в его сердце никто заглянуть не решался, ведь большинству не нравилось то, что они там видели. Он был чудовищем, существом на обочине жизни, тварью, которую можно высмеять и прогнать. Тем, кто нёс на себе вину за то, в чём не был виноват.
У него были свои идеалы, свои представления о красоте, и именно поэтому он мог понимать других. Красота была ключом к удовлетворённости жизнью. Ключом, который доставался немногим, но мог открыть столько дверей. Он любил рассматривать изображения красивых женщин, представляя, каково было бы стоять рядом с одной из них. Но потом он смотрел в зеркало — то внутреннее зеркало, в которое мог заглянуть лишь он сам, — и видел бесформенное существо, насмешливо глядевшее на него. Оно издевалось над ним из глубины отражения и разбивало его мечты о твёрдую почву действительности, словно стакан, в гневе швырнутый об стену. Он был чудовищем, но всё же существом, способным тосковать и мечтать.
Со временем он стал тише. Он смирился с тем, что никогда не пойдёт посреди дороги жизни, что никогда не станет похожим на окружавших его юных богов. Щёголи, одетые по последней моде, наделённые прекрасными телами, которые могли бы сделать их актёрами. И всё же — слабаки с каменными сердцами. Он восхищался ими и презирал их в равной мере. Ими, не желавшими уступить ни пяди места, готовыми толкнуть его даже тогда, когда он уже отошёл в сторону и отступать было некуда. Да, он равно восхищался ими и презирал их. Наблюдал, как они разбивали сердца, хвастались этим и смеялись.
Но чудовищем среди них был он…
Он был чужаком, уродом. Иначе и быть не могло: он отличался от остальных. А уродов боятся, чудовищ сторонятся. Его сторонились и боялись, но он не понимал почему.
Он был настолько иным, что даже река выплюнула его, оставив на берегу хрипеть и судорожно хватать воздух. Скала не разбила его насмерть. И то и другое принесло боль и болезнь. Даже вещества, которые он проглотил, чтобы положить конец своему жалкому существованию, не убили его. Он был другим, а хотел лишь стать обычным человеком. Уродом, которому пришлось смириться с тем, что он — нелепость. Существо, которого не желала принимать даже смерть…
Однажды ночью, когда он снова бродил по улицам один, к нему опять подошли какие-то люди. Шумные и агрессивные, они называли это весельем. Самый крикливый направился к нему, и он, как всегда, посторонился. И всё же тот налетел на него, а затем обрушился с яростью и ненавистью. Толкал его, пинал, плевал в него — и что-то внутри него сломалось.
Он знал: если не сопротивляться, всё произойдёт как обычно. Кто-нибудь найдёт его и поможет, и он будет этому рад. Рука, которая погладит его, человек, который скажет доброе слово и подарит иллюзию привязанности, хотя на самом деле это будет лишь простая человечность. Но он больше этого не хотел. Больше не хотел жалости, ведь за жалость приходилось платить слезами и болью.
Что-то сломалось в нём той ночью. Открылась дверь, за которой втайне жило настоящее чудовище…
Он поднялся, схватил молодого человека и ударил. Впервые почувствовал на своих руках кровь, которая была не его собственной. Впервые понял, что другой так же слаб и силён, как он сам. Даже слабее. Он бил снова и снова, чувствовал, как под его руками поддаются кости, и ощущал в себе нечто прежде неведомое.
Тьму и ненависть, которые пугали его, но во власть которых он в ту минуту был отдан целиком. Друзья молодого щёголя сбежали, оставив своего приятеля наедине с ним. Что-то более древнее, чем он сам, что-то жаждавшее разрушения вырвалось наружу и завладело его поступками. Там, где прежде поэзия и музыка наполняли светом пространство его отчаяния, вдруг остались лишь ненависть и разрушение. Накопленная годами ярость, бездумная жестокость других теперь заполнили его сердце.
И вот этот ублюдок лежал перед ним. Один из тех, кого он всегда считал непобедимыми, теперь скулил и молил о пощаде. Рыдал, мочился под себя и звал маму. Так же, как он сам прежде плакал, умолял о милосердии или помощи, корчась под чужими ударами и пинками.
Тело греческого бога, а внутри — хнычущий трус. Тот, кто был силён лишь перед слабыми и никогда не учился терпеть боль. Он смотрел на него сверху глазами, пылающими гневом, рассматривал дело своих рук и оставил труса рыдать.
Он бежал, боясь, что его станут преследовать и накажут. Прошло очень много времени, прежде чем он понял, что ему ничего не сделают…
Его переполнял страх, ведь он обнаружил в себе то, чего прежде не желал видеть: способность ненавидеть и разрушать. Впервые он ощутил собственную силу. Как легко было швырнуть это крепкое тело. Как хрупки оказались чужие кости. Как быстро руки могли разрушать. Ему стало страшно, когда он понял, насколько легко победить.
В нём была тёмная сторона, которой он боялся. Но вместе с тем он осознал, что внутри могут скрываться и другие стороны, ещё неведомые ему. И он начал искать их, исследовать самого себя…
Поначалу ему было трудно идти навстречу другим, но он справлялся. То, что сначала казалось жалостью, постепенно сменилось уверенностью: он способен увлекать людей, вдохновлять их. Нелепость, конечно, — но, быть может, не такая уж страшная.
Когда кто-нибудь снова нападал на него, он учился владеть силой и разрушительной мощью, жившими в нём. Гнев оставался, как оставалась и печаль. Но страх ушёл. Со временем слепая ярость, охватывавшая его под ударами, уступила место осознанным действиям. Он стал двигаться иначе — увереннее, прямее, сильнее…
Он начал больше следить за своей внешностью, одеваться по собственному вкусу и перестал подражать другим. Он всё ещё оставался чужаком, но это делало его неповторимым. И он позволил себе придумывать собственную одежду, создавать её по своему желанию и в согласии со своим идеалом.
Он продолжал наблюдать, записывать мысли и пытался разговаривать с людьми. Поначалу запинаясь и держась в тени, позднее — всё увереннее и свободнее. Он перестал смотреть на остальных как на сверхлюдей. И постепенно стал глядеть на красивых людей этого мира с восхищением и состраданием, а не с прежней смесью восхищения и презрения.
Он знал, насколько слабы они в глубине души. Как часто им удавалось возвыситься лишь за счёт унижения других и как слепы были их глаза к красоте, которая не лежала у них прямо перед взором.
Те, кого он прежде считал друзьями, стали отдаляться, заметив, что он больше не пишет за них, не делает их работу и не желает одаривать их вещами. Он больше не хотел, чтобы чужие сердца калечили ради удовольствия человека, которого он никогда по-настоящему не решался увидеть таким, какой тот есть. Друзья уходили с насмешками и презрением, но ещё и со злостью: теперь им предстояло самим разбираться со своими делами…
Со временем он познакомился с женщиной. Она соблазнила его, увела в свою постель, и впервые он узнал, как прекрасно может быть прикосновение. Каково это, когда другой человек целует тебя с чувственностью и желанием. Когда тёплые руки ласкают и согревают твоё холодное тело.
Он наслаждался её теплом и словами, которые она дарила ему, — чудесными словами, проникавшими гораздо глубже тела, — и чувствовал, как той ночью в нём что-то расцветает. Спустя долгое время после того дня, когда он впервые дал отпор, он вновь ощутил в себе этот свет. Огонь, который выковывал из слов звенья, соединял их друг с другом и наделял волшебством, способным зажигать чужие сердца.
Наконец он понял, что он не чудовище, а особенный человек. Он внимательнее всмотрелся в зеркало, которое прежде считал отражением самого себя. И осознал, что всё это время видел лишь искажённый образ. Всё зло, которое причиняли ему другие, он принимал за правду о себе — и едва не сломался под её тяжестью.
Сегодня он следует своим путём и встречает других людей — чаще всего тех, кому тоже пришлось нелегко. Он пытается подарить им немного надежды в мире чудовищ. Он не знает, как далеко заведёт его дорога и как долго ему предстоит идти. Но всё, что он встретит и переживёт на этом пути, станет его наследием.
И он идёт по этому пути, высоко подняв голову…