Он сидел в старом потёртом кресле, в котором сидел ещё при жизни жены. Телевизор, на который он смотрел, был, как и он сам, далеко не первой молодости. Иногда ему вспоминались лучшие времена, когда спина ещё была крепкой, а ноги уверенно несли его по свету. Да, хорошие были времена: можно было бродить по рождественским ярмаркам с женой и детьми, изредка позволяя себе кружку глинтвейна. Теперь он почти всё время проводил в кресле, слушал радио или смотрел телевизионные передачи, чья непривычная, крикливая манера заставляла его бояться нового мира за окном. К старости былой обольститель превратился в тихого, печального человека, которому приходилось бороться с одиночеством и воспоминаниями.
Вот и теперь он сидел перед экраном и смотрел старый рождественский фильм — приторную мелодраму, не имевшую ни малейшего отношения к той действительности, в которой жил он сам. Нет, дети не приедут. Не будет большого праздника в кругу счастливой семьи. В этом и заключалась разница между телевизором и жизнью. Как и в прошлые годы, кто-нибудь из них, возможно, наберёт его номер и за пять минут убедится, что он ещё жив. Но скорее всего, они завалят собственных детей подарками, а потом поспешат обратно к работе. Он ведь стар. А старость? Похоже, большинство людей её боится. Старается держаться подальше — вдруг заразно. У него оставались воспоминания, и этого ему хватало, пусть даже приходилось самому себя в этом убеждать.
Когда фильм закончился, он с трудом поднялся и подошёл к окну. Посмотрел вниз, в грязный двор, и подумал, что прежде многое всё-таки было лучше. В его воспоминаниях люди были опрятнее, внимательнее друг к другу и далеко не такими агрессивными и напряжёнными, как теперь. Нет, перемены принесли не так уж много хорошего. А если он смотрел передачу о политике, то и там всё было как снаружи: серо и безрадостно. Ему казалось, даже снег сторонится этого серого огромного города, который с каждым годом становился ему всё более чужим, — словно жалеет своё белое одеяние, не желая расстилать его по припаркованным машинам и грязным улицам. Во дворе бегали дети. Узнают ли они когда-нибудь, что такое настоящий снег? С лёгкой грустью он закрыл глаза и вспомнил собственное детство…
Да, они знали снег. Тогда родители с восторгом выводили его на улицу. Он помнил, как ему вложили в руку маленький флажок и велели махать великому человеку, который проезжал мимо в ещё более великом автомобиле. Сам великий человек тогда его не занимал. Куда важнее были радостные крики толпы и маленький флажок в руке. Позднее великий человек перестал быть ему безразличен: из-за него пришлось бродить по разбомблённым городам и слушать крики отчаявшихся людей, самому будучи одним из них, отчаянно искавшим своих…
В последующие годы он создал новую семью, встретил свою жену и вместе с ней пережил и хорошие, и тяжёлые времена — именно так, как поклялся ей и самому себе много лет назад. «Пока смерть не разлучит вас». Нет, смерть их не разлучила. Она оставила его в живых, одного, с памятью о двух жизнях, о двух сердцах, так часто бившихся в унисон, и о двух душах, деливших свои мечты. Смерть их не разлучила, но сделала его очень одиноким. Он открыл глаза и прогнал нахлынувшую чувствительность горьким движением губ. Так же он мог бы смахнуть маленькую снежинку, только что опустившуюся на окно, если бы открыл его и провёл рукой по стеклу.
Шёл снег. Может быть, на Рождество наконец снова всё будет белым? Он несмело улыбнулся: эта мысль ему нравилась, хотя он и проведёт праздник один в своей квартире, как и в последние годы. Медленно вернувшись к креслу, он выключил телевизор и развернул своё старое сиденье к окну, чтобы смотреть на кружение снежинок, падавших теперь всё гуще. Это казалось ему интереснее скучных, глупых передач и лживых обещаний рекламы, рассчитанной на людей моложе и наивнее его.
Некоторое время он смотрел на снежинки и вспоминал Рождество своего детства. Каким оно было, когда родители ещё жили, до тех бесконечных ночей огня, воющих сирен и отчаяния. Да, прекрасное было время. Полное запахов и звуков. Вдруг он задумался: пахнет ли снежная зима сегодня так же, как тогда? Открыть ненадолго окно и посмотреть на снежинки перед сном — да, хорошая мысль!
Он сядет, укрывшись одеялом, будет смотреть на падающий снег и, пожалуй, выпьет немного глинтвейна, вдыхая запах прошлого. Чуть бодрее обычного он прошёл в маленькую кухню, достал из шкафа кружку, приготовил глинтвейн, а на обратном пути прихватил свитер. В его возрасте нужно беречься простуды. Он открыл окно, укутал ноги шерстяным одеялом и осушил кружку.
И правда, зима всё ещё пахла как прежде! Ему чудился лёгкий запах каминного дыма, а может быть, и выпечки: корицы, яблок и миндаля. Всё явственнее возвращались воспоминания о том, что было когда-то и теперь казалось таким далёким. А ведь достаточно было закрыть глаза — и всё снова оказывалось рядом. Жена тоже вернулась. Нужно было лишь закрыть глаза и вспомнить. Да, вот она, его любимая жена. Мать его детей, спутница большей части его жизни. Как хорошо видеть её улыбку. И всё, что от него требовалось, — закрыть глаза и отдаться воспоминанию.
Ветер выл за окном, но в этот миг воспоминаний ему не было до этого дела. Даже если это сон, разве плохо ненадолго ему поддаться и снова обнять ту, которую всё ещё любишь? Он бросился в её объятия, крепко прижался к ней и наслаждался радостью, которую после долгих лет одиночества дарило её согревающее присутствие…
Работа эта не из приятных. Слишком часто она преподносит тяжёлые сюрпризы: порой — кромешный беспорядок, порой — лишь зияющую пустоту. Мужчина уже несколько месяцев не оплачивает счета. Не отвечает на письма, а в конце концов оставляет без ответа и иск о выселении. Теперь настало время вскрыть квартиру. Слесарь справляется со своей задачей за считаные минуты.
Иногда его пугает, как быстро можно открыть чужую входную дверь. Двери должны защищать. Но, наблюдая, как слесарь за несколько секунд отпирает замок, он думает, что двери вовсе не защита. Может быть, они лишь прячут нас от внешнего мира.
Он входит в квартиру и сразу улавливает слабый запах. Убеждает себя, что это испорченное мясо, цепляется за это объяснение, пока не находит старика безжизненно сидящим в кресле. Окно открыто. На столе, рядом с пустой бутылкой дешёвого пива, лежит журнал телепрограмм, раскрытый на двадцать четвёртом декабря.
Зрелище ужасное, несмотря на улыбку, всё ещё различимую на старом осунувшемся лице. И он задаётся вопросом, о чём мог думать этот забытый человек в последние мгновения своей жизни.
Один из его коллег распахивает окно шире, и ветер тихо свистит вокруг дома, унося запахи и освобождая место для новой истории…