Когда он очнулся, вокруг было тихо. Лёгкий туман плыл над унылым пейзажем, и он перевернулся на живот. Его нога запуталась в колючей проволоке. До окопа он так и не добрался, а что-то твёрдое ударило его в спину. Ему было холодно, страшно холодно, и он плотнее закутал плечи в грязную, изорванную шинель. Он подумал о том, как выглядела эта земля всего два года назад: цветущие поля и деревья, небо, неизменно обещавшее доброе утро. А сегодня? Ничейная земля из грязи и окопов, за которую сражались со всех сторон, пропитанная кровью тех, кого вдали от этого ада почитали как героев.
Это было извращённо и бесчеловечно: бойня на гигантском конвейере смерти, куда день за днём поступали новые лица и судьбы, чтобы перемолоться в кровь, грязь и месиво. Умереть за отечество — честь, говорили они. Но здесь не было никакой чести, лишь бесконечный кошмар.
Спина болела невыносимо, дышать было трудно. Он лежал, скрытый туманом и грязью, и единственным звуком, долетавшим до него, был тихий шелест ветра. Тот скользил над ямами и воронками, со свистом огибал деревянные колья, на которых держалась повсюду подстерегавшая колючая проволока. Он отчаянно мёрз и на мгновение закрыл глаза. Короткая передышка среди этого безумия ложной чести…
«Ну что, ты хорошо себя вёл?»
Он услышал голос рождественского деда — голос, который почему-то всегда напоминал голос его дяди. Ему было шесть лет. В своём лучшем наряде он стоял перед ёлкой, освещённой свечами, послушно сложив руки и робко опустив глаза, но весь исполненный радостного ожидания. Ему купили одну из этих новых мягких игрушек. Медведя с пуговицей в ухе. Именно такого, о каком он всегда мечтал. Он видел глаза отца и матери: теперь, глядя на его радость, оба были довольны. Юлиус. Да, именно так он назовёт своего медведя…
Ветер был ледяным, и холод, зарождавшийся в одной точке спины, всё глубже проникал в остальное тело. Он отогнал воспоминание и приподнялся. Если он хотел выжить, нужно было двигаться дальше. Но куда? Он потерял ориентиры и уже не знал, где проходит постоянно менявшаяся линия фронта. Он на территории врага? Или ещё на немецкой земле? Он не знал. Да и без этого проклятого тумана каждый уголок этой игровой площадки смерти выглядел одинаково. Он вцепился пальцами в землю. Страх и отчаяние выжали из него слезу — одну из множества тех, что уже пропитали эту почву и превратили её в грязь.
Он был слаб, а ветер свистел над ним и напоминал о матери: как на прощание она положила ладонь ему на плечо, как смотрела на него со смесью гордости и страха. Он вспомнил слова отца: бояться нечего, враги не опасны, а прикончить этих псов — доброе христианское дело. Образ врага здесь изменился. В какой-то момент чудовища стали людьми, а потом люди превратились в тени. Пустые глаза смотрели на него без надежды на завтрашний день, отражая то, чем стал он сам: истощённое тело со стеклянными глазами, давно утратившее веру в то, ради чего оказалось здесь.
Его отец. Тот самый человек, который отнял у него Юлиуса на двенадцатый день рождения. Мальчики не играют в куклы. Вместо медведя он получил армию оловянных солдатиков. Холодных и гладких, в раскрашенных мундирах. Один похож на другого: в армии нет места индивидуальности. Ряд за рядом, вооружённые и улыбающиеся, они уходили на войну, которая для них никогда не закончится. Но ни один не мог защитить его во сне так, как любимый медведь Юлиус. Тогда он не осмелился заплакать, умолять отца вернуть ему Юлиуса. Он знал: отец хотел сделать из него мужчину, а не плаксивого мальчишку…
Он снова закрыл глаза. Мысли отошли от Юлиуса и поплыли к матери, обратно в безопасные края детства, теперь казавшегося таким невыносимо далёким. Ветер скользнул над ним и принёс волну тепла. Может быть, где-то рядом горел костёр. Он попытался подтянуться вперёд, побороть холод и слабость, когда пальцы коснулись чего-то странного. Знакомая форма. Мокрый мех. Не волосы товарища и не лошадиная шерсть: то, чего он коснулся, было слишком мягким. Он обхватил находку пальцами и вытащил из грязи. Это был плюшевый медведь. Он смотрел на него одним глазом, а второй болтался на нитке.
Он рассмеялся. Где-то за спиной, должно быть, горел огонь, посылавший к нему согревающий поток, а перед ним оказался старый потрёпанный медведь — именно в тот миг, когда он вспоминал собственного. Он любил своего Юлиуса, маленького мягкого спутника. Молчаливого товарища, который сопровождал его в снах и не подпускал чудовищ, таившихся в темноте детской комнаты. Безмолвного, пушистого, верного часового с пуговицей в ухе.
Крепко сжав медведя, он прополз ещё немного. Тепло приблизилось, и ветер принёс первые запахи. Пахло медовым пирогом и тёплым молоком. Может быть, новый отравляющий газ? Из рассказов других он знал, что некоторые боевые вещества пахнут сладко, почти приятно. Нет, он не хотел умирать. Не так. Не безымянным на этом поле. Он не хотел, чтобы другие шагали по его трупу, чтобы под грохот миномётов тело всё больше превращалось в ту грязь, в которую здесь превращалось всё.
Он собрал силы и встал. Винтовку он оставит: время сражаться для него закончилось. Он не оглядывался. Хотелось только уйти. С плюшевым медведем в руке он поначалу с трудом делал шаг за шагом. Телу потребовалось время, чтобы понять: в нём ещё оставались силы. Он побежал лёгкой трусцой, шаг за шагом. Прочь отсюда. Как можно дальше от изрытой снарядами, поруганной земли Бельгии.
Ветер за спиной усилился, помогая ему бежать через поле. Нужно было бежать дальше, потому что сладкий запах преследовал его вместе с ветром. Он перескакивал через окопы, спотыкался о проволоку и, чем дальше продвигался, тем меньше замечал колющую пульсацию в спине. С плюшевым медведем в руке раненый солдат бежал сквозь мутный туман вперёд — где бы это «вперёд» ни находилось. Наконец он споткнулся, снова упал в грязь и коснулся чего-то твёрдого. Пальцы сомкнулись на фотографии. Его фотографии. Значит, отец или кто-то из братьев последовал за ним на войну. Ему было всё равно, насколько невероятно отыскать следы собственного прошлого именно здесь, среди этой мешанины грязи, крови, слёз и искромсанных тел. Он поднялся и закричал, стал звать изо всех сил, а новые слёзы впитывались в размокшую землю…
И снова этот сладковато-манящий запах химической смерти. Он бежал дальше, снова и снова выкрикивая имя отца, но ответа не было. На бегу он сунул фотографию в нагрудный карман — то, что хотел принести домой. Потом перестал звать и просто продолжал бежать, пока туман не начал понемногу рассеиваться и он не достиг опушки небольшого леса. Здесь ещё стояли деревья и росли отдельные кусты. Жизнь, которую война и непрестанный рёв миномётов и винтовок ещё не успели уничтожить. Он, должно быть, пробежал далеко, очень далеко, и всё ещё не знал, где находится.
Он брёл, спотыкаясь, между деревьями, всё ещё ощущая за спиной сладкий запах, и наконец вышел на поляну. Теперь он был не один. Несколько товарищей, видимо, спасались от ядовитого облака в том же направлении. Выглядели они немногим лучше него, но нашли нового командира — его отца. В сравнительно чистом мундире тот стоял перед ними и объяснял, куда они теперь пойдут. Новый приказ свыше должен был вернуть их домой, и ему поручили отвести их туда. Он увидел сына и поманил к себе. Ни выговора за то, что в руках у него плюшевый медведь вместо оружия. Ни слова упрёка. Только слеза скатилась по лицу старого отца, когда он смотрел на своего сына…
Ветер тихо свистел над бельгийской землёй, скользил над безжизненным телом, лежавшим в грязи. Пуля вошла в спину и пробила лёгкое, погасив молодую жизнь и лишив её будущего. Правая рука солдата была протянута вперёд, словно он хотел удержать что-то бесконечно дорогое, что должно было остаться скрытым от чужих глаз. Его имя нигде не записано. Неизвестный, которому пришлось отдать жизнь за безумие немногих. Ещё одна история о человеке, которую рассказывает ночной ветер, — тот ветер, что знает имена и истории бесчисленного множества людей и однажды прошепчет и наши имена…