Она дрожала. В сводчатых подземельях было сыро и холодно, а ей не дали ничего, чем можно было бы прикрыть наготу. Звуки были ужасны: лязг и глухие удары эхом разносились по тёмной темнице. В этом мире теней и криков каждый звук предвещал новую боль и отчаяние.
Охваченная страхом и холодом, она повернулась к стене на своём ложе из мокрой, грязной соломы. Зима тысяча четыреста шестьдесят третьего года была холодной, но ни холод, ни звуки, доносившиеся из темноты, не были самым страшным. Куда страшнее были унижения и пытки, которые ей приходилось терпеть, и неизвестность — сколько ещё всё это продлится. Насчёт своего конца она не питала иллюзий. Слишком часто ей доводилось видеть это жестокое зрелище, сопровождаемое ликующими криками жителей. Слишком часто она видела, как друзья отворачивались, когда вера наносила очередной удар.
Прошло четыре дня с тех пор, как вооружённые люди вместе с представителями инквизиции выломали дверь её маленькой ветхой хижины в лесу и ударами и пинками вытолкали её наружу. Это была одна из тех тихих минут, когда можно было предаться раздумьям: она сидела на грубо сколоченной скамье и слушала шёпот ветра. Слушала, как он пробирается сквозь деревья и играет вокруг её хижины, когда за ней пришли. Она могла лишь беспомощно смотреть, как они роются в её пожитках, забирают всё, что считают ценным, а остальное поджигают вместе с домом. Прошлое уходило дымом. От неё не останется никаких следов. Ещё беспомощнее она была, когда приспешники притащили её, связанную, к высокому господину. Все её мольбы, просьбы и слёзы, казалось, лишь разжигали их ярость.
Теперь она лежала здесь, на тонком слое грязной соломы, униженная и истерзанная — без всякой надежды…
Когда она закрыла глаза, вернулись воспоминания о времени, которое теперь казалось таким далёким: когда она сидела в безопасности, под защитой своей убогой хижины, слушала природу, сушила травы и готовила снадобья; когда изредка к ней приходили за помощью те, кому не помогли ни церковное врачевание, ни молитвы. Она жила одна, немного в стороне от деревни, и почти никто не знал её по-настоящему. С тех пор как несколько лет назад умер её муж, она оставалась чужой среди людей.
Найти другого спутника жизни или хотя бы друзей? Немыслимо. От этой мысли она давно отказалась, ведь она была из тех, кого могла любить только мать. После несчастного случая её левая нога осталась искалеченной, и она хромала. Лицо пересекал длинный шрам. Напоминание о той ночи, когда она отказалась угодить своему господину. Но к одиночеству она привыкла. Ещё ребёнком люди сторонились её, называли подменышем и прогоняли, когда она хотела играть с другими детьми. В конце концов, она была незаконнорождённой. Отца своего не знала, а мать считала её скорее чем-то второстепенным.
После того как прежний господин избил её до полусмерти за непокорность, она сбежала. Вместе с мужчиной, которого встретила во время бегства и который стал её мужем, она построила шаткую хижину, где они и прожили долгие годы. Они вели мирную жизнь. Брали то, что давал лес, и возделывали небольшой участок за домом. Этого было немного, но сильно голодать им почти не приходилось.
Они научились лечить раны, лихорадку и боли травами и растениями, которые собирали и сушили. Со временем пошли слухи, что там живёт травница, способная помочь, когда всё остальное бессильно. В последние недели ей часто приходилось пользоваться этими знаниями: к ней шло очень много больных. Одним она могла помочь, другим — нет, но всегда пыталась и никогда ничего не требовала взамен.
«Ведьма!»
Никаких объяснений, в чём её обвиняют и кто её обвиняет. Никакой возможности возразить. Одно это слово было и обвинением, и приговором, и жестокой судьбой.
Уже несколько недель в деревнях умирали люди. Много людей. Несмотря на все молитвы, весь сожжённый ладан и все обещания церкви. Это было страшное время, и кто-то должен был за него отвечать. Народ требовал действий, а кто подходил для этого лучше, чем одинокая старуха, живущая в продуваемой ветрами хижине, которую никто толком не знал?
Случилось то, что должно было случиться. По воле случая прибыла делегация инквизиции, и высокий господин лично занялся расследованием. Он выслушивал родственников умерших, допрашивал жителей, и однажды прозвучало её имя и рассказ о том, чем она занималась. Его логика была столь же непререкаемой, как и его слово:
«Лишь Бог способен исцелять — и те колдуны, что заключили союз с дьяволом! Взгляните на своих мёртвых: вот цена!»
Она была ведьмой, той, что водилась с дьяволом. Перед высоким господином ей не позволяли отвечать на обвинения. Ей даже не разрешалось поднять глаза, потому что эти трусы боялись проклятия. Они только и делали, что обвиняли её в страшных вещах, которых она никогда не совершала: целовала козла в зад, совокуплялась с дьяволом и участвовала в обрядах, на которых ели плоть маленьких детей. Её также обвиняли в том, что она прокляла деревню и этим проклятием погубила многих жителей. Когда инквизитор спросил, признаёт ли она свою вину, а она ответила отказом, удар пришёлся ей между лопаток, и она со стоном рухнула на пол. Благочестивый человек ещё дважды спросил, желает ли она признаться в своих злодеяниях. Потом её увели в подвал…
«Признайся, ведьма! Спаси свою душу, чтобы не попасть ей в вечное чистилище!»
Голос был громким, привыкшим повелевать. Всё это было чудовищно нелепо: люди с крестами стояли совсем рядом с ней. Те самые люди, которые так охотно проповедовали христианство и любовь Божью. Но здесь? Здесь они были кровожадными порождениями самых глубоких кругов ада! Один из них кивнул, и слуга, связавший и подготовивший её, туже затянул путы, сильнее закрутил винты и прижал раскалённое железо к её коже.
Представитель Божьей любви кивнул, и боль пронзила её тело до самой глубины души.
«Признайся в своих мерзостях, ведьма, и Бог тебя простит!»
Боль была невообразимой, но она отказывалась признаваться в подобных зверствах. Она ничего не сделала. Она помогала, ничего не требуя взамен, — и где же была Божья благодарность или хотя бы Его защита?
Человек с крестом снова кивнул, и слуга стал ломать ей пальцы, вырывать ногти, затягивать другие путы и закручивать винты. Он был мастером своего дела. Боль приходила и оставалась, но он умел не допустить спасительного беспамятства, которое должно было последовать за ней. Холодная вода, пощёчины, встряхивания, подвешивание за ноги — нет, даже потерять сознание ей не позволяли. И в какой-то момент она уступила боли, призналась во всём, что хотел услышать священник. Пусть она умрёт! Пытки уже убили её изнутри.
Да! Она совокуплялась с дьяволом, и да, она целовала козла в зад. А празднества! Какие это были празднества! Там было всё: жареные младенцы, оргии с участниками всех возрастов, гостии, измазанные нечистотами, и богохульство при каждом удобном случае! Папа? Да, конечно, папу там тоже проклинали, как и Его Высокопреосвященство и всех служителей Божьих…
В ту ночь она призналась во всём, что хотел услышать человек с крестом, а он при каждом её слове смотрел на неё с похотью. Потом он стал перечислять имена. Имена людей, которые были бельмом на глазу у местного духовенства. Потому что владели слишком большим количеством земли, нерегулярно посещали церковь или были недостаточно щедры в пожертвованиях. Называли и женщин, о которых она никогда не слышала, — тех, кто тоже отказал священнослужителям. Большинство остальных имён были ей столь же незнакомы. Ей было всё равно. Она хотела лишь одного: чтобы это прекратилось.
Теперь она лежала в своей камере, сломленная и рыдающая. Жалкий комок страдания, ожидающий смерти, и всё, что оставалось ей в эту последнюю ночь на земле, — боль, стыд и отчаяние. И тихий шёпот ветра, скользившего вдоль решётки её камеры. Её старый друг — ветер, который прежде шелестел в листве и нашёптывал ей во сне маленькие утешения.
Старый добрый ветер. Утешение было слабым, но в этой тьме души оно всё ещё оставалось маленьким огоньком, горевшим внутри неё.
Она лежала там, сломленная телом, сломленная душой, ожидая лишь того, чтобы на рассвете огонь погасил ночь и боль, а её пепел развеял тот самый ветер, который утешал её в эту последнюю жестокую ночь…
Вся деревня собралась вокруг костров, смеялась, глумилась и улюлюкала — наконец опасность миновала. Больше никто не умрёт! Святые люди поймали ведьму, и она во всём призналась.
Многие из этих смеющихся лиц были ей знакомы. Вот Якоб, кузнец, вот Йонас, крестьянин, и Мария, которая иногда приводила к ней своих больных детей. Здесь было столько тех, кого она знала, кому помогала. Некоторые молчали, но большинство радовалось, что теперь люди наконец перестанут умирать. Она стояла привязанная к столбу, под ногами лежали дрова и хворост для её сожжения, а перед ней бесновалась глупая толпа, которая прежде пользовалась её помощью, а теперь приносила её в жертву этим чудовищам…
Ветер обвевал её и остальных, кто из-за её показаний, вырванных пытками, тоже стоял на кострах, моля и умоляя о пощаде. Мольбы и стенания, которые жестокие палачи слушали равнодушно и принимали за забаву.
Для зимы ветер был удивительно тёплым и приятным. Он напоминал ей о весне и приносил запахи, которых она не могла распознать. Она знала, что это последний ветер, который ей суждено почувствовать в этой жизни.
Было холодное зимнее утро тысяча четыреста шестьдесят третьего года, когда зажгли костры, и ледяной ветер унёс крики боли и пепел невиновных, заставляя зрителей ёжиться от холода.
Инквизиция отправилась дальше, в следующее селение, уверенная, что проклятие теперь снято и никто больше не станет жертвой таинственной моровой язвы. Ведьма была мертва, и её мнимые сообщники тоже. Но проклятие осталось и, теперь, когда больше никто не знал целебной силы трав, стало ещё страшнее.
Первыми умерли те дети, которые были слабы и больны ещё до её казни. Дети, которым она могла помогать своими снадобьями. Потом многие другие последовали за своими близкими в могилу.
И холодный ветер скользил над полями, покрытыми крестами, но его песню слышали лишь те, кто не смеялся над смертью невиновных. Для всех остальных он был лишь могильным ветром, разносящим чуму…